Анна Большова: «Когда не знаешь, что почитать, надо возвращаться к «Театральному роману»


Поделиться:

- Аня, были ли у тебя периоды, когда ты читала взахлеб или вообще книгой не интересовалась? 

- В детстве у меня был определенный набор книг, которые я поглощала одну за другой, классическая детская литература, а потом взрослая. Классе в пятом я читала «Анну Каренину» взахлеб. И я так близко переживала всю историю, настолько она меня вдохновила, что я умудрилась нарисовать акварелью на бумаге формата А3 сцену бала. Спустя годы я пробовала что-то рисовать под руководством замечательного педагога и художника Алексея Алексеева, и он говорил, что если бы я занималась этим, то достигла бы хороших результатов.

 

 - Ты тогда уже понимала, о чем роман, к тому возрасту сама влюблялась?

- Я влюблялась с детства. И все это происходило у меня достаточно эмоционально. Но сказать, что я глубоко вникала и оправдывала все перипетии романа, не могу. Наверное, это было чтиво про любовь (смеется), воспринималось с романтического ракурса, как и «Мушкетеры», и «Гранатовый браслет».

 

- Но сколько бы не было у Толстого слоев в романе, все равно это история про любовь, и у Куприна, тем более…

-Да, конечно, эти произведения про отношения главным образом. Я не могу сказать, что у меня было какое-то превратное восприятие, чтобы через время, перечитав, произошла какая-то принципиальная переоценка. Вот потом, смотря наши замечательные экранизации, с чем-то я была полностью согласна, а где-то экранный образ не совпадал с моим. Например, «Война и мир», книга и фильм Сергея Бондарчука по роману - для меня два обособленных, не очень соединимых произведения. Как и фильм Зархи «Анна Каренина» с Татьяной Самойловой я воспринимаю совершенно отдельно. Я не видела фильм с Кирой Найтли и не хочу (смеется), а английскую «Войну и мир» я видела, потому что озвучивала эту версию. Они мастерски умеют снимать историческое, классическое кино, там все сделано очень качественно, уважительно, но… Наверное, и им было бы сложно принять наши экранизации английской классики. И это нормально. То же самое происходит с переводами литературы, это безумно сложно, особенно с поэтическими текстами. И они никогда не узнают, что такое Пушкин и что такое «Евгений Онегин», а это же такая бесконечная история, к которой возвращаешься и всегда испытываешь восторг, и, что самое интересное, каждый раз надеешься, что может, обойдется (смеется). Вот и мы, наверное, никогда не узнаем, что такое Шекспир. Хотя, читая какие-то кусочки на староанглийском языке, то, что ты понимаешь в силу ограниченности знаний, все равно можешь предположить, насколько это отличается от переводов. А наши прекрасные, даже великие художественные переводы формируют для нас определенные смыслы. Тем летом, перед уходом Валеры Гаркалина, мы с ним ездили на гастроли, и он мне очень много рассказывал про спектакль Крымова «Гамлет» и про то, что они сделали новый перевод пьесы, и там оказались совершенно другие смыслы. Даже в классическом монологе «Быть или не быть…» он чуть другой. И у меня сразу возникло желание углубиться в это, откопать что-то, посмотреть, но руки еще не дошли. А однажды у нас была прекрасная ночь в поезде с Ольгой Владимировной Волковой, и она тоже мне рассказывала про перевод Шекспира, только не помню, какой пьесы, но речь была об этом же, о смыслах. 

 

- А с какой из наших экранизаций ты совпала, чем наслаждалась?

- «Дамой с собачкой» Иосифа Хейфица, «Собачьим сердцем» несмотря на то, что критики писали колкости, мол, Бортко просто взял и переснял итальянское кино. Так пойдите и переснимите так. Как говорил кто-то из великих, по-моему, Товстоногов, верное распределение ролей – это семьдесят процентов успеха. Я обожаю «Женитьбу» Мельникова, могу ее бесконечно смотреть, это настолько точно снято. 

 

- Несмотря на то что ты сама актриса и много раз касалась всего напрямую, тебе не надоедает перечитывать, пересматривать классику…

- Нет. Почему произведение становится классическим? Потому что годы идут, а актуальность восприятия не уходит. Это настолько точно психологически написано, что реально цепляет чувства, а можно хоть на пупе извертеться интерпретациями, толкованиями, а на самом деле кишка тонка написать подобное или экранизировать, или реализовать на сцене классический замысел. Честно скажу, все эти разговоры, что время меняется, восприятие, скорости, поэтому два часа на общем плане невыносимо, - надоели. И когда разговариваешь с людьми, даже из нашей среды, слышишь: «Как же хочется спектаклей в классическом переложении». И я не считаю, что это скучно, ты сделай, чтобы было нескучно. 

 

- При всей тогдашней актуальности спектаклей Товстоногова, Волчек, Ефремова, Эфроса нельзя сказать, что у них все было перевернуто с ног на голову…

- Абсолютно. Даже если взять «Вишневый сад» Эфроса в театре на Таганке. Или, например, версии Марка Анатольевича Захарова, а он любил работать с текстами авторов, и рассказывал свою историю, компилируя что-то так, как считал нужным. У меня был интересный опыт, когда Бояков позвал меня на роль Раневской в «Вишневый сад» во МХАТ им. Горького. У нас были удивительные декорации Владимира Серебровского, придуманные с юмором, с иронией, но все равно это классическое прочтение пьесы, а смелость и современность в способе существования. Мне было принципиально важно уловить мелодику речи Чехова, может быть, на первый взгляд, с немного устаревшими оборотами. Но когда ты въезжаешь в ее ритм, в ее дыхание, это дает тебе ощущение и времени, и характера, и ситуации. Ты присваиваешь язык и свободно существуешь в предлагаемых обстоятельствах. Так, во втором акте, когда все вернулись с торгов, я легла на стол, и режиссер поддержал меня в этом. Мы стали рассуждать и пришли к решению, что это возможно и что это не пошлость, не вульгарность, а абсолютно органичное действие для нее, ведь она только что вернулась из Парижа, где долго жила, и, конечно же, выбивается из всех. И это воспринималось всеми от школьников до ректора литературного института Алексея Варламова. Он сказал: «Вот сколько я видел спектаклей, у меня впервые все совпало», это невероятно ценный отзыв для нас. А спустя время, так сложилось, что Марк Борисович Варшавер предложил мне ввестись на роль Раневской в спектакле Ленкома. И мне надо было весь тот файл запереть в дальний угол мозга и заново выучить текст и заново все разложить. История с Лопахиным здесь более выпуклая, нарочитая, а какие-то вещи, наоборот, ушли в тень. И все равно, прочтение Марка Анатольевича, несмотря на все переделки, перестановки текста, классическое, оно не искажает смысл. Просто есть гениальность режиссера, который может найти решение и выразительные средства, чтобы передать свой замысел, и чтобы это было актуально, потому что для Захарова это всегда было очень важно, при этом сохранив смысл, заложенный в произведении. Но для этого надо быть Марком Анатольевичем. 

 

- В твоем репертуаре были и Гоголь, и Островский, и Чехов, и Булгаков. Ты можешь про кого-то из авторов сказать, что удовлетворена, изучила его вдоль и поперек в работе?

- Сказать, что я пресытилась Чеховым или Островским, не могу, хотелось бы еще встретиться и с тем же Чеховым, и с Шекспиром, потому что с ним я не соприкасалась. И есть то, что я хотела бы поиграть из советской драматургии. И Вампилова, и Володина, и Зорина, и Эрдмана. 

 

- Есть героини, которых ты хотела сыграть, но уже не сыграешь по возрасту? Хотя сегодня разные трактовки бывают…

- Я не сыграю уже Нину Заречную, но есть Раневская, так что это не большая печаль. Когда мне говорят, что хотят поставить «Зойкину квартиру» со мной, я понимаю, что возраст уже не тот.

 

- Есть ли у тебя о ком-то еще из коллег такие же впечатления от общения вне сцены или площадки, с кем вы разговаривали много о книгах, театре, о жизни?

- Жизнь меня свела с Ольгой Владимировной Волковой и с Ольгой Михайловной Остроумовой в одном спектакле, они играли мою маму, и как раз с Ольгой Михайловной у нас тоже были ночные переезды и бесконечные разговоры. Конечно, я больше слушала (смеется), получая огромное удовольствие. Было неожиданностью, что Ольга Михайловна стала открываться - а она очень сдержанный человек. И случилось человеческое совпадение. А когда мы ездили с Геннадием Викторовичем Хазановым - мы же играем спектакль - и он мне сказал, кстати, тоже в поезде (улыбается), что начал писать книгу о своей жизни, о детстве, и читал мне первые главы. И это было настолько интересно, что мне ужасно жалко, что пока он это оставил. Периодически я начинаю его теребить, уговаривать писать, потому что таким образом он дает срез времени, исторический экскурс.

 

-У тебя есть в воспоминаниях свой Марк Анатольевич как человек?

- Есть, конечно, но удивительно, что, когда читаю его книгу или, например, слушала программу о нем Захара Прилепина, открываю новый взгляд на него. Марк Анатольевич все равно создавал себе определенный образ, хотел, чтобы его воспринимали соответственно в театре, в работе.  Я не была среди тех, кто был допущен в его узкий круг, но, когда пришла в театр, его замечания, его слова, которые он говорил мне, жадно впитывала, и я все помню. Но они очень личные и откровенные, чтобы выносить их на публику.  У меня очень теплое отношение к нему и огромная благодарность, а при этом достаточно трезвая оценка того, что было в последнее время. И со временем еще больше благодарности за то наследие, которое он нам оставил. Мы все благодарны за то, что нас стали вводить в спектакли Марка Анатольевича. Ведь это он брал нас в театр. И, наверное, брал тех, кто ему отзывался, кто ему был симпатичен, не бездарных людей, и просто так сложилось, что эти же люди не были им же востребованы или не востребованы позже в силу разных обстоятельств. Но люди, которые вращались в его орбите, в его поле набирались от него хорошего, и это с годами в нас всех прижилось, трансформировалось. И импульс попробовать себя, наконец-то, в его же пространстве, в его спектаклях – это настолько ценно, настолько важно…  Хотя мы все отдаем себе отчет, что Марк Анатольевич сделал бы всем свои замечания, он очень индивидуально подходил к работе с актером, не видел обычно второго состава. Каждому вводимому он всегда находил свои слова, свои пристройки, советы. Про нас говорят со стороны: «Вы захаровские выкормыши». Да, люди, которые работают в нашем театре, чувствуют его способ существования, его язык. А у ребят, которые моложе нас и мало успели с Марком Анатольевичем пересечься или пришли позже, уже действительно другой способ существования.

 

- Ты почувствовала, что что-то изменилось, что не хватает его, даже просто сидящего в своем кабинете?

- Конечно. Дом опустел. Мы понимали, что его уход неизбежен, но когда это случилось, это было дико больно, и это было все равно неожиданно. Все равно была надежда, что сейчас он выкарабкается. Мы реально осиротели, и это очень непросто. И понятно было, что дальше будет трудно, будет определенное безвременье в творческом плане. И так, как складывалась ситуация, на мой взгляд, было единственно верным вариантом, потому что нужен был какой-то люфт, переходный период. Марка Анатольевича нет, таких нет и не будет. Дай бог, чтобы у нас было удачное сотрудничество с новым главным режиссером. 

 

- Аня, а что у вас с чтением сына? 

- Он приучен к этому, читает с удовольствием, просто нужно, чтобы времени на все хватило. Есть список литературы, и он не маленький, который надо каждый год осваивать плюс знаковые классические вещи, которые тоже надо читать, они передаются из поколения в поколение. Наша задача подсунуть ему хорошие книги (улыбается). 

 

- Вы разговариваете с Даней о книгах? 

- Толком не успеваем поговорить. Спрашиваю: «Тебе интересно? Нравится?», говорит: «Интересно, нравится». Разбираем те книги, по которым надо сочинение написать. Он с удовольствием перечитывал и «Робинзона Крузо», и «Тысячу лье под водой». Жюль Верн, приключенческие истории ему нравятся, а за Толстого, Достоевского еще рано браться, ему только четырнадцать лет.  Он начал читать рассказы Чехова, говорит, что нравится. И вот на них, кстати, мы сошлись, я рассказывала ему свои впечатления, он свои. Скажу, что в юности я читала намного больше, чем сейчас, у меня стоит стопка книг, которые ждут своей очереди.

 

- И что у тебя в листе ожидания?

- Я все не дочитаю Шаляпина «Маска и душа» и никак не прочитаю «Взвод» Прилепина. «Обитель» проглотила сразу. Не поверишь, лежит замечательная книга, где собраны актерские тренинги Станиславского, Мейерхольда и Чехова, я все хочу ее заново пересмотреть (смеется).

 

- А никогда не возвращалась к «Работе актера над собой»?

- Еще как возвращалась! В том числе недавно, потому что мой брат оканчивает ГИТИС, он оперный певец. И благодаря ему пришлось снова читать Станиславского, я ему что-то озвучивала, показывала в силу своего понимания. Это реально мои настольные книги. А когда не знаешь, что почитать, надо возвращаться к «Театральному роману», который можно бесконечно перечитывать (смеется).

 

- Ты читаешь в электронном виде или бумажном?

- Я ортодокс, люблю бумажную книгу, когда берешь в руки и чувствуешь вещь. При этом, конечно, электронные носители – тоже помощь, потому что когда я еду куда-то, могу бесконечно перечитывать, например, Думбадзе или Айтматова, у меня куча всего закачано,

 

 

- Ты называешь прекрасные, но не часто упоминаемые сейчас имена, это удивляет.  А что у тебя с современными писателями?

 

— Вот современных авторов, признаюсь, я плохо знаю. С удовольствием читаю сейчас новых поэтов: Догорева, Ревякин.  Для меня было толчком в знакомстве с современной поэзией, в том числе, с поэзией Донбасса, сборник, который сделал Захар «Я – израненная земля», и там стихи совершенно изумительных поэтов. Они в меня очень попадают. Вообще, когда в прозе или поэзии про настоящее, про человеческое – это все мое.

 

- А кто «твои» поэты из советских или русских авторов?

 - Я люблю Ахматову больше всех. 

 

- А Вознесенский? Все-таки «Юнона и Авось» знаковая история и для Ленкома и для тебя…  

- Когда меня ввели в «Юнону и Авось», журналистка на интервью сказала, что буквально недавно она задала Вознесенскому вопрос, как ему новая Кончита. На что он ответил, что для него не существует никакой Кончиты кроме Лены Шаниной. И спустя какое-то время был очередной юбилей «Юноны», то ли восьмисотый спектакль, то ли восемьсот пятидесятый, я уже какое-то время поиграла в нем. И на банкете подходит ко мне Вознесенский и говорит: «Я был не прав», и наговорил мне массу очень теплых, лестных слов. Мне было безумно приятно, потому что сначала он меня не воспринял совсем, хотя думаю, что он и не видел спектакль, а к этому моменту посмотрел и он меня принял. Что касается поэзии Вознесенского, то для меня всю жизнь образ «ниже горла высасывает ключицы» это что-то невероятное, как такое придумать, как такое родить, столько в этом боли и мощи… Конечно, текст «Юноны» совершенно гениален, и лишь за одно это Андрея Андреевича можно бесконечно любить и ценить. Он невероятно одаренный человек. 

 

- Тебя не сталкивала судьба еще с кем-то из писателей?

 - Я сейчас вспомнила, что у меня есть фотография с Валентином Распутиным. Я с ним пересеклась на фестивале, на Алтае. Было мне года двадцать два, я только пришла в Ленком и была еще совсем дурная, что называется (смеется). А сейчас задним числом думаю, что надо было вцепиться, порасспрашивать его.  Когда уходят какие-то большие люди, очень жалеешь, что не поговорила с ними, когда выпадал такой случай.

 

- В школе на уроках литературы ты больше любила рассказывать или писать сочинение?

- Я в этом смысле совершенно не творческая, для меня сочинение с моим церковно-приходским образованием было жутью (смеется). Школу-то я толком не закончила, с седьмого класса попала в девятый, потому что реформа образования произошла. И этот девятый несчастный класс, который очень важен для образования, был у меня постольку-поскольку, так как я уже училась в театральном лицее «Арлекин». А в пятнадцать лет я уже поступила в ГИТИС, у нас был экспериментальный курс Бориса Голубовского, где литературу преподавала изумительный педагог Минакова?  И на экзамене она меня спросила: «Аня, а вы уверены, что вам надо идти в артистки? Может, вы в сторону литературы пойдете?» Имелось в виду, что я приличным делом займусь (смеется). Но я же артистка! (смеется)

 

- Значит, она у тебя увидела такие способности…

- Ну, я же болтливая, что-то выучила, пересказала, наговорила. Это не от большого ума. К тому же в институте с нами, артистами, как с дебилами общались. Артист пришел, три слова сказал, уже хорошо (смеется).  

 

 Интервью: Марина Зельцер

 

ждите...
ждите...