+7 (495) 789-35-91 - сеть магазинов
+7 (495) 648-17-68 - интернет-магазин

Марина Зудина: «Я не хочу, чтобы моя дочка любила так же, как Анна Каренина»


Поделиться:

- Марина, помнишь ли ты детские книги, которые уже сама читала?

-У меня была старая-старая книжка «Грузинские сказки и легенды» с потрепанной обложкой, еще из маминого детства, которую я перечитывала много раз. А в семь-восемь лет я, как ни странно, заинтересовалась серией «Пионеры-герои». Я восхищалась этими мальчиками и девочками. Может быть, потому что в пионерском лагере от завода «Вулкан», куда я ездила лет с шести, на одной из аллей висели большие портреты пионеров-героев. Вообще я в детстве была очень патриотичной девочкой (смеется), увлеченно читала «Рассказы о Ленине». А в девять лет что-то произошло, и я переключилась, сначала на Жюля Верна, а потом на Дюма. Тогда была очень популярна книжная серия «Библиотека приключений», которую можно было купить только по большому блату, а у дедушки с бабушкой она была. В ней же я нашла «Шерлока Холмса» и увлеклась Конан Дойлем. Дюма начался, естественно, с «Трех мушкетеров». А лет в двенадцать я уже читала Мопассана (смеется), у нас было его собрание сочинений. 

- Мама видела, что ты его читаешь?

- Наверное, но, думаю, главным для нее было не что я читаю, а что в принципе читаю, такой подход был. Так что от рассказов о Ленине я быстро перешла к Дюма и Мопассану (улыбается). Еще я обожала книжку известного датского карикатуриста Херлуфа Бидструпа, которая была у моего папы, – курьезные и трагикомичные рассказы в картинках. Я уже все знала наизусть, но все равно ее с удовольствием листала.

 

- А детскую и юношескую советскую литературу ты читала?

- Ну конечно, читала. Как все дети, не обошла вниманием «Незнайку» Носова и его рассказы и очень любила «Волшебника Изумрудного города» Волкова. Эта книга с прекрасными иллюстрациями была у меня дома. Кстати, во время моей учебы в институте Олег Палыч поставил на радио спектакль по этому произведению, и я исполняла роль Элли. Нравился мне и Андерсен, и братья Гримм. Когда же я родила Павлика, то стала читать ему этих авторов и пришла в ужас от их жестоких и страшных сказок. То ли во времена моего детства не все печаталось, то ли делали какие-то купюры. Но в зрелом возрасте я вдруг поняла, что Мальчика-с-пальчика родители отвели в лес и привязали к дереву на съедение волкам, потому что у них было много детей, которых нечем было кормить. Как это может быть?! Вероятно, в детском возрасте совершенно на другое обращаешь внимание, но во взрослом это читать просто невозможно. Лет в тринадцать я открыла Алексина, влюбилась в его книжки. В подростковом возрасте еще с удовольствием читала журналы, которые выписывали мне родители, например, «Пионер», где печатались современные рассказы и повести, в основном, о школьниках. А вот к классической литературе пришла чуть позже.

 

- Но в школе уже в шестом классе, по-моему, проходят классику…

- Скажу так, я ответственно относилась к этому (смеется). Все, что связано с романтикой, например, «Первая любовь», «Ася», «Вешние воды» Тургенева были мне близки, а вот «Записки охотника» и «Отцы и дети» в школьном возрасте не вызывали у меня особого интереса. Пушкина, безусловно, любила, Гончарова, но все это было попозже. Уже в студенчестве началась моя любовь к Бунину и поэзии Ахматовой, Цветаевой, Пастернака.

 

- А какую роль сыграли родители в твоей любви к книгам, к театру?

- Главное, что в нашем доме были книги. В то время было мало развлечений, кино и телевизионных программ, а чтобы пойти в театр, надо было купить дефицитные билеты, постояв в очереди на предварительной продаже в театре или с нагрузкой на плохой спектакль в театральной кассе. Поэтому по сути книги были единственным, что уводило нас в другую реальность, в мир эмоций, авантюры, романтики, чего было так мало в жизни. Почему я в студенчестве любила Достоевского, а сейчас не люблю? Потому что тогда мне казалось, что у него все на грани между дозволенным и недозволенным. Он выламывался из общих правил, в нем всегда было какое-то безумие, и на фоне спокойной жизни это привлекало. Играть Настасью Филипповну мне как актрисе было интересно, а как человеку погружаться в его бездонно-мрачный и болезненный мир мне уже совсем не хочется. Мало того, я не уверена, что всем надо читать Достоевского, пытаться понять логику и чувства больного человека. Во времена нашей юности была еще мода на Федора Михайловича, круто было говорить, что ты его любишь. Наверное, для поклонников Достоевского я говорю крамольные вещи, но мне кажется, что его надо преподавать с точки зрения психологии. Мне кажется, что вообще в школе правильно было бы совмещать чтение произведений великих писателей с обсуждениями с психологами, чтобы дети могли соединить литературу и жизнь, но не следовали поведению болезненных прототипов. Я со своей дочерью говорю об этом, потому что, на мой взгляд, такая литература способна разрушить психику человека. Я считаю, что наши женщины, воспитанные на русской классике, даже на Толстом, имеют проблемы в личной жизни, так как там все построено на страданиях, и мы думали, что любовь – это и есть страдания. А сейчас понимаем, что это не нормально. И я не хочу, чтобы моя дочка любила так же, как Анна Каренина, чтобы она была для нее примером, как и некоторые героини Тургенева.

 

- А кого бы ты хотела видеть для Маши примером в классике?

- Я не нахожу такой героини, потому что, повторюсь, вся великая русская литература соткана из страданий, ведь писать про то, как счастливо люди жили, невозможно, это никому не интересно. Хотя в «Войне и мире» Толстого больше гармонии, духовных исканий.

 

- Были ли героини, которые не влияли на тебя негативно, но ты благодаря им как-то менялась?

- Мне в драматических ролях важен катарсис, что невозможно было с Настасьей Филипповной. Ты так заваливаешься в глубину эмоций, что не можешь вздохнуть и всплыть. Даже «Старый квартал» или «Трамвай Желание» Уильямса — это пьесы с сильными эмоциями, и героини — тоже не очень здоровые женщины, но у них есть внутренняя потребность в красоте. Бланш из «Трамвая» создает иллюзорный мир и уходит в него, начинает верить в это, чтобы обмануть себя. В «Старом квартале» героиня – больная, практически обреченная женщина, но ее стремление любить – это все равно свет. Я очень уставала после «Трамвая Желание», но все равно у меня не было ощущения, что я себя разрушаю. Я по натуре гедонист, оптимист, не люблю истеричность, экзальтированность, с возрастом, мне кажется, это вообще дурной тон. Поэтому так же не люблю эти проявления в героинях. Хотя как актрисе мне все равно интересны неоднозначные персонажи, с амплитудами колебаний в чувствах. Из современных авторов люблю Улицкую, потому что она рассказывает разные человеческие истории, и этот уровень переживаний я допускаю для себя. Когда ты находишься в состоянии внутреннего благополучия, как раз полезно читать книги, которые тебя немного выводят из зоны комфорта, а когда ты сам в дискомфорте, скорее нужна мемуарная литература, психологическая.

 

- Что ты читала на вступительных экзаменах?

- Отрывок из поэмы Маргариты Алигер «Зоя», как Зою Космодемьянскую фашисты вели на казнь. Еще у меня был монолог Ирины из «Трех сестер» и басня Маршака «Разборчивая невеста». Кстати, в школе я обожала роман Фадеева «Молодая гвардия», рыдала над ним. Мало того, я была влюблена и в Кошевого, и в Тюленина, вела дневник и не могла выбрать кого-то из них двоих. Такие патриотические замашки длились до поступления в институт. «Зоя» – это как раз апофеоз моей гражданской позиции. Естественно, я ее читала со слезой в глазу. Мне казалось, что я произвожу сильное драматическое впечатление (смеется), но Олег Палыч сказал, что на конкурсе «Зою» читать не надо.

 

- Ты можешь сказать, что Олег Палыч еще с института открывал тебе другую литературу, драматургию?

- Безусловно. Он всегда очень любил современную литературу, читал ее даже больше, чем классику, потому что талантливые авторы отражают нашу жизнь, а он был абсолютно современным человеком. Я не могу сегодня назвать из его ровесников ни одного такого же. Поэтому в театре при нем ставилось очень много прозы и драматургии современных авторов. И так было и в «Табакерке» даже в самом начале, у нас шли спектакли по Галину, Полякову, и, конечно же, позже в МХТ. Почему к нему так тянулась молодежь? Потому что он всегда был на их волне. И он не специально подстраивался под них, просто был такой от Господа Бога и от папы с мамой. Он ведь даже стиль игры смог поменять, отказаться от своих любимых штампов и находок, когда играл у Константина Богомолова в «Юбилее ювелира». Он открыл дверь МХТ братьям Пресняковым, Сигареву, Шишкину, Улицкой, современным зарубежным авторам, например, Макдонаху. При Олеге Палыче возникли вечера современной поэзии в театре, Марина Брусникина именно на основе литературы ставила, «Пролетный гусь» Астафьева ею был сделан именно с подачи Табакова.

 

- Ты помнишь, чтобы ты на какого-то писателя, какое-то произведение благодаря Олегу Палычу посмотрела иным взглядом?

- Благодаря ему я играла любимого им Розова, и Володина, и Вампилова. Это очень эмоциональные авторы, рассказывающие о несовершенстве человеческой природы. В той же «Утиной охоте» Зилов – крайне негармоничный герой, но у него душа больна, а не голова. Володин сам был очень светлым человеком. И мне всегда был близок Арбузов, особенно любила «Таню» и «Сказки старого Арбата», потому что у него, как мне кажется, во всем присутствует ощущение светлой грусти. Хотя в то время я очень завидовала тем, кто играет Чехова, Шиллера, Островского. Олег Палыч, конечно, меня формировал во всех смыслах, я же поступила в 16 лет, была самой молодой на курсе, поэтому материал он подбирал адекватно моему возрасту и эмоциональному опыту. Часто мне говорил: «Прочти это». Я, к сожалению, не все из того, что он называл, читала, потому что на мне много других забот было. Но сейчас очень жалею, что мы не часто обсуждали то, что я читала, может быть, у него была такая потребность. Со временем понимаешь, что упустила эту возможность. Хотя мы говорили с ним о той же Улицкой, Кабакове, Шишкине.

 

- Ты упоминала, что любила Гончарова. Он прошелся по вашей судьбе. У Олега Палыча Обломов был. И у вас обоих - «Обыкновенная история», у него дважды - в «Современнике» и в «Табакерке». А что из трех вещей Гончарова нравилось тебе тогда больше всего?

- «Обрыв», и мечтала о Вере. Я любила Гончарова, потому что образы его героинь – манкие, их хотелось играть. «Обыкновенная история» была первой классикой в театре. Это история о том, как внешняя среда изменила человека, но я не вижу в Гончарове болезненности. Может быть, от этого он и ближе мне, и воспринимается трагичней. Когда что-то происходит с психическим нездоровым человеком, так с ним это и должно происходить (смеется). А вот деформация героя чистого, светлого, наивного – это очень горько и вызывает сочувствие.

 

- Как ты относишься к своим героиням Островского? Я очень любила вашу с Олегом Палычем «Последнюю жертву», где он играл Флора Федулыча Прибыткова, а ты - Юлию Тугину, и «Мудрец», и твоя Мамаева были прекрасными…

- Мне кажется, что Островский – это бытописатель. В нем очень много сатиры, юмора, он вскрывает природу человека, нравы, что из века в век не особо меняется. Когда люди расстаются под воздействием обстоятельств или обмана, предательства, это меня волнует, трогает, как и в жизни, мне хочется помочь.

 

- В юности и молодости ты себя с кем-то из героинь ассоциировала? Может быть, с Верой в «Обрыве» и что сейчас?

- Очень давно я мечтала сыграть Луизу из «Коварства и любви» Шиллера, Нину Заречную и Антигону Ануя. Антигона совершенно неожиданно пришла ко мне в том возрасте, когда уже и думать о ней перестала. Это был очень тяжелый для меня спектакль, жалею, что не смогли записать его. Я мечтала об Антигоне, потому что тоже была максималисткой. А Заречная олицетворяла мою, со школьной скамьи, мечту о театре, о профессии актрисы. Через много лет я стала играть Аркадину в той же «Чайке».

 

- Олег Палыч дарил тебе книги, когда они были в дефиците?

- Нет, этого не было. Но тогда помимо дефицитных книг, которые покупали за сданную макулатуру, можно было все найти в библиотеке. Была замечательная библиотека ВТО, например. И я любила выбирать что-то на книжных полках, ждать, когда вернут какую-то книгу. Это все было частью жизни. Помню, что даже в Коктебеле, куда мы ездили отдыхать, я записывалась в библиотеку, чтобы брать книжки. А в Волошинском доме проводились литературные вечера, я это очень любила. Еще до знакомства с Олегом Палычем ходила на потрясающие чтецкие концерты Дмитрия Журавлева, который был учителем по речи у Олега Палыча, позже у нас в театре работала Наталья Дмитриевна Журавлева, его дочь. Она сама замечательно читала, и она готовила Павлика к поступлению в колледж. И Олег Палыч был гениальным чтецом. Он обожал «Теркина» и читал его просто замечательно, как и Чехова, и Астафьева! Записывал их на радио. Я росла на его радиоспектаклях, участвовала в «Анне Карениной», поставленной им. А с каким детским азартом он записывал «Конька-горбунка»! Его любовь к этой сказке вылилась в то, что в МХТ появился спектакль-мюзикл по пьесе братьев Пресняковых. Он просто как ребенок любил его, смотрел очень много раз, и Маша росла на нем.

 

- Я никогда не понимала, как Олегу Палычу удавалось столько читать, и когда «Табакерка» начиналась, а он преподавал, много снимался, активно играл на сцене, и позже, когда руководил двумя театрами. Когда это происходило?

- Он всегда читал перед сном, за завтраком, в перерывах на работе. У него такая потребность была с детства. Он рассказывал, что после восьмого класса забросил школу, и в девятом и десятом не расставался с книгами. За эти два года прочел очень много. Когда мы ездили отдыхать или на гастроли, обязательно брал с собой книги и журналы, а потом еще там мог что-нибудь купить. Мне было даже неловко, потому что это я, в своем возрасте должна была больше интересоваться современной литературой, а Олег Палыч меня всегда сильно опережал. Он выписывал много журналов: «Новый мир», «Дружбу народов», «Знамя»… Если он узнавал, что вышла новая интересная книга, сразу просил помощников в МХТ, чтобы они купили ее. Столько, сколько он читал, никто из моих знакомых не читал.

 

 - Олег Палыч не увлекался, как ты, какой-то другой литературой, например, по психологии?

- Нет, нет, его всецело поглощал театр. Хотя он смотрел новости, читал статьи в газетах, журналах. Он был абсолютный жизнелюб, не рефлексировал в отличие от меня, так что ему не нужна была литература по психологии (смеется).

 

- Передалась ли ваша с Олегом Палычем любовь к чтению детям? 

- Павлик, конечно, читал детские книги, а когда ему было одиннадцать лет, я родила Машу и очень много внимания отдавала ей. Мне кажется, он читал больше, чем сейчас дочь, но не столько, сколько я в его возрасте. При этом Маша в некоторых областях знает очень много, смотрит документальное кино. Раньше я очень переживала, что они намного меньше, чем мы, читают и что сочинений в школе не столько пишут. Но так быстро меняется информационное пространство, что в какой-то момент я успокоила себя тем, что мы не знаем, что современной молодежи нужно. К какой-то литературе мы приходим в определенные моменты жизни, поворотные, моменты стресса. Я ведь очень много мемуарной литературы, воспоминаний людей театра читала, мечтая об актерской профессии. Потом этот период закончился. А сегодня такое количество интересной документалистики о разных временах, что у меня даже мемуары отошли на второй план, потому что это все равно взгляд глазами конкретного человека. В последние два года мне очень помогали книги по психологии и духовным практикам, потому что мне надо было многое переосмыслить, чтобы выйти из внутреннего кризиса и просто держаться на плаву. Я поняла, что требовать от Маши и Павла таких же отношений с художественной литературой, какие были у меня, по-моему, неправильно. Слишком изменилась их жизнь в отличие от той, в которой росла и формировалась я. 

                                                                                                                                                                                                                                                Интервью: Марина Зельцер 

ждите...
ждите...