«Книга – это твое путешествие. К нему надо быть готовым» (интервью с Федором Лавровым)


Поделиться:

- Федя, знаю, что ты один из самых больших книгочеев из актерского цеха. Ты много снимаешься, когда же умудряешься еще и читать?

- Не знаю, все как-то органично происходит. Книжка под рукой, есть пятнадцать минут, открыл, главку прочел. Через два дня маленькая пауза появилась, еще сколько-то страниц освоил. В сумке у меня всегда лежит книжка, недочитанная или начатая, или та, что собираюсь читать или которую нужно поменять. Читаю везде: в метро, в электричках, на съемках, в свободное время. Когда с детьми маленькими гулял, они спали в коляске, а я книжку клал на нее. Если хочется что-то делать, всегда время найдется. Но иногда месяц запоем читаешь, а бывает, месяц-другой вообще ничего не берешь в руки, только по работе. Это же путь, который ты должен пройти, твое путешествие, к нему нужно быть готовым, чтобы погрузиться во все это. Но книга настолько логично вошла в мою жизнь, что всегда была где-то рядом.

- На карантине удалось больше читать?

- Удалось, дети, правда, отвлекали. У меня была затея взяться за совсем серьезную, почти научную литературу, но она не пошла. Читал Лоренса Даррелла, его четырехтомник оказался под рукой. Я увлекаюсь философией, антропологией, филологией. Не так давно перечитывал «Морфологию волшебной сказки» Проппа, прекрасная книжка. Она занимается метафизическими вопросами с точки зрения филологии. А вообще художественная литература – это более чувственная, эмоционально насыщенная история. А здесь включается рацио, и мне очень интересно ковыряться в конструкциях, которые вдруг меняют взгляд на совершенно обычные вещи.

- А откуда этот интерес возник? Связан ли он с преподаванием философии в институте?

- Да, именно с философией и дисциплиной «Введение в художественную культуру». У нас был прекрасный преподаватель по фамилии Шор, который меня познакомил с начальными психологическими аспектами, а затем дал раз в руки Кьеркегора, великого датского философа. А дальше все потекло само по себе. Кто-то не мог на эти занятия ходить, а мне было интересно, многое дико увлекало. В институте я еще был совсем неофитом в философии, задавал кучу вопросов педагогам, но на третьем курсе прочел Шопенгауэра. Наверное, я покажусь каким-то крокодилом (смеется), но люблю Карла Маркса. Он открыл метафизику экономики, меня это поразило. Первый том «Капитала» - невероятная книга.

- Был ли у тебя рекорд по скорости прочтения книги, например, так увлекся, что махнул томик страниц в пятьсот за день-два?

- Гайто Газданова я читал запоем. Это величайший писатель, который во время гражданской войны эмигрировал во Францию. Я считаю его близким по уровню к Набокову, особенно люблю романы «Вечер у Клер» и «Ночные дороги».  Как ни странно, я очень быстро прочел не простую литературу Ильи Зданевича. Он меня мгновенно захватил. Это те случаи, когда понимаешь, что страницы заканчиваются, а тебе хочется читать и читать…

- А с какого возраста ты пристрастился к этому занятию, и кто   приложил руку первым?

- Бабушка, наверное. Ты будешь смеяться, потому что первый большой роман, который я прочел, причем, в третьем классе, был «Гиперболоид инженера Гарина». Делал я это летом под руководством бабушки, потому что посмотрел замечательный фильм по одноименному произведению с Олегом Борисовым в главной роли, и меня покорила эта фантастическая история. Это была моя первая литературная победа (улыбается). Сначала бабушка мне книжки подсовывала, а потом, когда я стал постарше, уже я ей. Она по профессии инженер, но была очень образованным человеком, живо интересующийся всем. Позже я читал то, что подкидывали родительские друзья, а потом, когда уже вкус стал формироваться, книги и в магазинах начали появляться.

- А что ты выберешь, если нет альтернативы - смотреть месяц качественное кино или читать книги?

- Все зависит и от качества кино и литературы. Все равно я бы миксанул.

- Хорошо, ты едешь на остров на три-пять дней с фильмом, ну, с двумя либо с книгой – нужно сделать выбор.

- Тогда точно книжку с собой возьму. Между рыбалкой, купанием и загоранием я растяну ее дня на три. А фильм - полтора-два часа и все. По сравнению с книгой фильм, даже самый лучший, по прекрасному роману – это куцая форма. Так как книга растянута во времени, она более вдумчива и проникновенна, что ли, потому что в фильме тебе показывают пятнадцать минут какую-то важную сцену, а это могут быть несколько глав. При этом подключается твоя фантазия, а в кино ты уже видишь готовые картинки. Хотя, конечно же, кино я тоже очень люблю.  Но из плохого романа или книжки удавалось сделать практически великое кино, а из хорошей литературы – максимум фильм на том же уровне.

- Можешь назвать книги, которые формировали тебя, в том числе, из школьной программы?

- Конечно. Я считаю, что у нас была очень сильная школьная программа. Что больше всего запомнилось? Наверное, «Герой нашего времени». И Николай Васильевич Гоголь - мой любимый русский писатель. У него есть все: и философия, и характеры, и мистика… Не представляю, как без него можно учить русскому языку (смеется).

- А какой жанр ты выберешь у Гоголя, прежде всего?

- Как человек, тяготеющий к метафизике, прежде всего, интересуюсь именно этим его направлением. Хотя понимаю, что в принципе, чертовщина у него закопана практически везде, это его ядро. А вот у Чехова очень люблю мистического «Черного монаха». Мне нравятся произведения, которые приоткрывают иной мир. Но я не большой поклонник «Мастера и Маргариты». Считаю, что «Белая гвардия», история Турбиных - самая великая вещь Булгакова, потом, на мой взгляд, «Записки юного врача».

- Как тебе кажется, в Питере по сравнению с Москвой по-другому обстояло дело с чтением?

- У меня нет такого ощущения. Я бывал в Москве в суперкнижных квартирах, у людей, которые живут и дышат ими, и точно в таких же квартирах - в Петербурге. Могу отчасти к таким отнести и свою библиотеку и в Москве и в Питере. Если все эти книги сложить, получится серьезное количество литературы, но все равно это не то, что я видел в тех квартирах.

- Ты говоришь о родительской библиотеке в Питере?

- Да, но родители очень много работали в театре, и не только, а поскольку я был активно развивающимся молодым человек, то, конечно, натаскал домой книжек (смеется). Правда, вся классика, в основном, собрана родителями, папа привез из Америки полное собрание сочинений еще запрещенного тогда Солженицына, что-то вроде самиздата, напечатанное на очень тоненькой бумаге, и Генри Миллера, от которого я чуть не сошел с ума. Неприличный (смеется), но великий писатель. Он, кстати, очень дружил с Дарреллом.

- Как ты относишься к Солженицыну?

- У меня с ним сложные отношения, хотя тогда это было откровением. Но если ставить в один ряд людей, которые писали о том времени и лагерях, то для меня намного круче Варлам Шаламов и, конечно же, Валерий Фрид. Его «Записки лагерного придурка» - удивительная книжка, просто феноменальная. А какие у него с Юлием Дунским прекрасные сценарии. «Служили два товарища», «Сказка странствий»…  Они для меня – просто святые люди.

- А откуда ты приносил книги в библиотеку?

- В 90-е годы, во-первых, они уже появились в магазинах, я привозил из Москвы связки книг, многое приобретал на развалах. Один был у Дома книги на Арбате, и две мои знаковые книжные точки находились в ДК Крупской в Питере и в Олимпийском спорткомплексе в Москве. Своего первого Борхеса я купил как раз на развале. Помню, что на первом курсе на занятиях я на последнем ряду прочел всего Воннегута, тогда как раз вышло полное собрание его сочинений (смеется). Кстати, с ним меня познакомил отец, как и с Маркесом, и я узнал, что такое магический реализм. Кстати, я ставил Маркеса в БДТ, именно ту повесть «Невероятная и печаль история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке», которую любил отец и показал мне когда-то. То есть папа задал мне очень правильный вектор в литературе.

- Меня из этого направления в свое время очаровали Кундера и Зюскинд…

- Кундера для меня легковат. Из этой линейки тогда уж выберу Умберто Эко. Зюскинд – очень симпатичный писатель, тоже был открытием в те годы. В то время появился Павич, и в моей душе шла лютая борьба между ним и Гоголем (смеется). Конечно, позже я остановился на Гоголе, хотя «Хазарский словарь» для меня был потрясением.

- Были ли книги, которые ты очень хотел иметь, и долго гонялся за ними?

- Да, к примеру, «Антология лжи» Секацкого - философский труд, диссертация, которую он превратил в монографию. Александр Куприянович Секацкий - удивительный человек, он и сейчас преподает в Санкт-Петербургском государственном университете философию. Я с ним однажды встречался, он выдающийся философ нашего времени, фундаменталист, автор большого количества книг. «Антология лжи» попала в мои руки в юности, и многое во мне просто перевернула. Хотя я далеко не все сразу понял в ней. Потом я очень долго пытался найти, достать ее. И вот не так давно ее переиздали, и теперь я, наконец-то владею этой маленькой синенькой книжечкой (улыбается).

- Говоря о Питере, нельзя не вспомнить о главных литературных музеях, домах-квартирах. Для меня это, конечно, Мойка и квартира Достоевского…

- Да, но для меня еще и Толстовский дом на Фонтанке. Там нет никакого музея, и может быть, это легенда, но считается, что там был доходный дом, который принадлежал Толстым. Мы в юности туда все время лазали, смотрели на Фонтанку, БДТ и пили портвейн (смеется).

- Есть книги, которые ты перечитывал нескольку раз во взрослом возрасте?

- Конечно. Начнем с моего любимого Мюзеля, роман «Человек без свойств» читан – перечитан. Очень люблю австро-венгров, включая Кафку, Рильке, Германа Броха и периодически возвращаюсь к ним.

- У тебя никогда не было моментов, когда не понимал, что хочешь прочитать, даже, в каком направлении?

- У меня всегда были хорошие направляющие. Первым, точнее, после бабушки был папа, как я уже говорил, а в институте в плане художественной литературы меня во многом меня направил мой преподаватель Александр Иванович Романцов. Сейчас мне периодически подсказывает что-то Дуня Смирнова, я недавно снимался у нее, стараюсь с ней говорить на одном языке, хотя она, конечно, разбирается в литературе лучше меня и даст фору очень многим. А вообще сейчас мне достаточно прочитать десять страниц, чтобы понять, хорошо это или плохо, мой это автор или нет, а в юности и молодости все было исследованием.

- Случалось ли, что с возрастом у тебя диаметрально менялось отношение к писателю или произведению?

- Конечно, миллион раз. Меня заклюют, но у меня была такая история с Набоковым. Поначалу я его читал взахлеб, очень люблю до сих пор его «Защиту Лужина», хотел это сыграть или поставить на театре. Но в какой-то момент у меня возникла к нему идиосинкразия, было ощущение, что я открываю книжку и уже знаю, чем все закончится. Я даже его про себя назвал «Однобоков». Как говорил Бунин: «Владимир Набоков – хороший писатель, только вот писать ему не о чем». Я оттолкнул его, а потом мне попался «Дар», а это одно из основополагающих произведений Набокова. И «Дар» меня с ним помирил, я не стал его любить так же, как в юношестве, когда читал с горящими глазами, но понял, что он очень много сделал для эстетики языка. Все равно он как писатель и как человек вызывает у меня глубокое уважение. Кстати, мы с Дуней спорили по поводу «Защиты Лужина», оказывается, она тоже хотела это снимать. Один из моих любимых русских писателей – Андрей Платонов, а в него тоже надо входить, как и в Пильняка, например. Вагинов может без правильного подхода оттолкнуть, не говорю уж про Сигизмунда Кржижановского, он очень специальный писатель, но безумно интересный.

- А к кому из современных писателей, которые у всех на слуху, таких, как Сорокин, Пелевин, Улицкая, Рубина, к примеру, лежит душа?

- Не могу сказать, что я поклонник Сорокина или Пелевина, хотя когда-то читал их очень много. Мой кум - Захар Прилепин, крестный моей дочери. Мы с ним давно дружим, но у него своя история. У меня есть очень хороший друг Рома Михайлов, сценарист, писатель, с которым мы много чего вместе сделали. Он по профессии математик, причем уровня Перельмана и при этом пишет потрясающие тексты. Его книжку «Равинагар» выдвигали на престижные премии, сейчас у него вышел сборник волшебных сказок «Ягоды». По одной из них Андрей Могучий в Театре Наций поставил спектакль «Сказка о последнем ангеле». Рома тоже тяготеет к метафизическому реализму.

- А легкой, иронической литературой, например, Войновичем, Ильфом и Петровым, Зощенко, Джеромом, Довлатовым никогда не увлекался?

- Гоголь тоже отчасти легок, да и Набоков, на мой взгляд. Определение легкости – очень сложное, размытое (Смеется). У меня был момент увлечения фантастикой: Станиславом Лемом, Филиппом Диком, Гибсоном. Стругацкие по сравнению с ними цветочки, это немножко вывернутая литература. Но вообще легкие жанры редко в меня влезают. Видимо, я себе придумал, что литература – серьезное занятие (Смеется). И, может быть, в этом моя большущая ошибка. 

 Интервью: Марина  Зельцер

ждите...
ждите...